Поль Сезанн - художник постимпрессионист
     
 

II. Публика.

Успех, монсеньер, - это все, а между тем что он доказывает? Ничего...
Он зависит от места, от времени, от обстоятельств.

Эмиль Бурже, "Птицы улетают, и цветы осыпаются".



В ожидании выставки, задуманной его друзьями, Сезанн снова приезжает в Париж и поселяется на улице Вожирар, 120, в трехэтажном доме.

Вскоре он будет вынужден, уступая требованию родителей, вернуться в Экс. Весной 1874 года исполнилось три года, как он покинул Прованс, и столь затянувшееся отсутствие банкиру в конце концов должно казаться подозрительным. "Вы не поверите, до чего мне приятно быть с вами, но, как я уже говорил, стоит мне очутиться в Эксе, и я больше не чувствую себя свободным, - пытается Сезанн объясниться с родителями. - Каждый раз, когда у меня возникает желание вернуться в Париж, мне приходится выдерживать борьбу; и хотя мое стремление уехать не встречает с вашей стороны категорического возражения, я чувствую, что в душе вы против моего отъезда, и это меня очень огорчает. Исполнись мое самое горячее желание - быть свободным, беспрепятственно делать то, что я нахожу нужным, и я был бы только рад ускорить свой приезд".

Какая бы доля истины ни была в этих утверждениях, Сезанн, разумеется, умалчивает о том главном обстоятельстве, которое удерживает его вдали от Экса. Он питает к ребенку горячие отцовские чувства, и ему нисколько не улыбается оставить Гортензию с малышом в Париже одних. С другой стороны, взять их с собой в Прованс слишком рискованно. И он бесконечно оттягивает отъезд - из боязни, что не скоро вырвется из Экса. Отсюда его жалобы и речь в защиту своих прав. Он-де охотно приедет домой, но уедет оттуда, когда ему заблагорассудится.

А пока, ввиду того, что он вынужден отказывать себе и своей семье в самом необходимом, он спит и видит, чтобы отец раскошелился и увеличил ему содержание до двухсот франков в месяц. "Это позволило бы мне, - пишет он с чуть дубоватой хитрецой, - провести все лето в Эксе, а я бы с большим удовольствием поработал на юге, виды которого дают такой богатый материал для моей живописи. Поверьте же, - настаивает он, - не зря прошу я папашу, чтобы он был столь добр и удовлетворил мою просьбу: это дало бы мне возможность исполнить свое давнишнее желание снова писать этюды на юге".

Многие друзья Сезанна еще беднее его. Кто знает, состоялась ли бы эта выставка, не авансируй ее Дега, у которого есть капитал, и Анри Руар, инженер, увлекающийся живописью? Взимать с участников выставки большие взносы и впрямь будет нелегко. Ах, эта выставка, как много споров разгорелось вокруг нее! Во-первых, Мане, вождь группы, признавая лишь официальный путь в Салон, решительно отказывается экспонироваться на этой выставке. "Никогда я не уроню себя, повесив свои картины рядом с картинами г-на Сезанна!" - говорит он, исчерпав все доводы. Сезанн для него всего лишь "каменщик, работающий своей лопаткой".

Впрочем, не большую мягкость проявляет Мане и в отношении Ренуара, которого он называет "добрым малым, затесавшимся в живопись". По правде говоря, не так легко было Писсарро добиться, чтобы Сезанна допустили к участию в выставке, ибо одни собратья считали, что у него чересчур смелый талант, другие - что он недостаточно талантлив. В действительности же некоторые члены группы, в частности Дега, опасались, как бы публику не покоробило от сезанновских работ.

Чувствуя, что между ними и остальными участниками выставки нет полного единогласия, и желая смягчить впечатление, какое неминуемо произведут на публику работы, подобные сезанновским, Дега и его единомышленники готовы привлечь возможно большее число художников, выставляющихся в Салоне, и главным образом тех, чье творчество не выходит за рамки обычного.

Так как в этом случае взнос каждого участника выставки соответственно уменьшится, Дега в конце концов добивается своего.

Однако кое-кому из художников подобная мера не внушает доверия, и они уклоняются от выставки, например Гийеме, который начинает открещиваться от своих прежних творческих увлечений, как от грехов молодости, и все более и более склонен доход и почести предпочесть дерзаниям и независимости. Кстати, в Салоне 1872 года он получил премию: награда за покорность. Эти разногласия достаточно ясно свидетельствуют о том, что в группе нет единства. Все до такой степени боятся быть заподозренными в желании образовать новую школу, что Ренуар отклоняет даже безобидное название "Ла Капюсин"1, предложенное Дега для их группы. Экспонирующиеся предстанут перед публикой под весьма простым и совершенно нейтральным названием: Анонимное общество художников, скульпторов, граверов и прочее.

В конце концов все постепенно выясняется. Если Дега пришло на ум название "Ла Капюсин", то лишь потому, что обширное помещение, которое фотограф Надар согласился уступить обществу художников, находится на углу бульвара Капюсин и улицы Дону. Выставка откроется 15 апреля, то есть за две недели до открытия Салона, и продолжится месяц; доступ в нее будет не только с десяти до восемнадцати, но и с двадцати до двадцати двух; плата за вход - один франк.

По предложению Писсарро, постоянно стремящегося к уравнению в правах, устав общества предусматривает, что "поскольку картины развешивают по размеру, размещение их будет решаться жеребьевкой". Эти работы - сто шестьдесят пять полотен - принадлежат кисти двадцати девяти участников выставки К Сезанну, представившему "Дом повешенного", "Оверский пейзаж" и "Новую Олимпию", к Моне, Ренуару, Писсарро, Сислею, Гийомену, Дега, Берте Моризо присоединяются художники, менее способные озадачить публику, большинство которых пригласил Дега.

Дега, очевидно, не зря тревожил вопрос, как будет расценен этот демонстративный показ, который уже сам по себе носит исключительный характер. Он свидетельствует о желании порвать с жюри Салона - единственным признанным авторитетом в вопросах искусства; он обнаруживает стремление нарушить традиции, что воспринимается как вызов: подобная мысль могла созреть лишь у тех, кто сбился с пути, от кого каждый вправе ждать чего угодно, у тех, кто по духу сродни всяким поджигателям и убийцам заложников: коммунарам.

И действительно, с первой же минуты открытия выставка была встречена в штыки и вызвала яростные нападки, взрывы смеха и саркастические замечания. Посетители валом валили в помещение бывшей фотографии Надара и, сгрудившись перед полотнами, подталкивали друг друга, кто сердито, кто шутливо. Вопреки ожиданиям Дега публика, почти как правило, равнодушно проходила мимо картин, выполненных в обычной манере, и задерживалась лишь перед работами непримиримых.

На них, только на них, на этих непримиримых, и желают смотреть. Бог мой, до чего же все это "ужасно", "глупо", до чего же "мерзко". "Живопись, лишенная здравого смысла"2. У всех этих, с позволения сказать, художников "мозги набекрень"3. Люди с больной сетчаткой, какие встречаются среди истериков Сальпетриера4: одни видят все в лиловом свете, другим "вся природа представляется кубово-синей"5. Бедняги! Хохот. Насмешки. Знаете ли вы, как пишутся такие картины? Очень просто: художник заряжает пистолет красками и в упор стреляет по полотну; остается только поставить подпись! Шарлатаны!

Серьезные критики явно обходят молчанием эту толкучку с ее рыночным хламом, способную привлечь внимание разве что хроникеров бульварных юмористических листков. Редко какой уважающий себя ценитель снисходит до разговора об этой выставке, а если снисходит, то брызжет ядом. Правда, попадаются люди, добросовестно старающиеся что-то понять: им нет-нет да и удается обнаружить достоинства в работах Ренуара или Моне, Писсарро или Дега. Но это предел их возможностей. До Сезанна им не дотянуться. Его полотна "ни одно жюри, даже во сне" не в состоянии принять, замечает Жан Прувэр, критик из "Раппель". Сезанн! О нет, увольте, только не Сезанн! Марк де Монтифо, повторяющий, словно эхо, общее мнение, не задумываясь, без околичностей пишет в "Л'Артист": Сезанн выглядит каким-то сумасшедшим, пишущим в припадке "delirium tremens"6.

Такой скандальный успех привлекает внимание "Шаривари". Один из его репортеров, Луи Леруа, находит в выставочных залах на бульваре Капюсин сюжет для забавного фельетона, который он озаглавливает, окрестив по-своему непримиримых: "Выставка импрессионистов".

В этом фельетоне Луи Леруа рассказывает о том, как он якобы вместе с одним художником-лауреатом, учеником Бертена, пейзажистом Жозефом Венсеном (персонаж вымышленный), посетил выставку.

"Этот неосторожный пришел сюда, не подозревая ничего дурного; он думал увидеть живопись, какую можно видеть всюду, хорошую и плохую, скорее плохую, чем хорошую, но не покушающуюся на добрые художественные нравы, на культ формы и на уважение к старым мастерам. Ах, форма! Ах, мэтры! В них больше нет надобности. Мы все изменили, бедный мой друг.

Первый удар Жозеф Венсен получил, едва взглянул на "Танцовщицу" г-на Ренуара.

- Как жаль, - сказал он мне, - что художник, до некоторой степени владеющий цветом, так плохо рисует: ноги у его танцовщицы такие же пышные, как ее газовые юбочки.

- По-моему, вы слишком строги к нему, - возразил я, - наоборот, рисунок очень лаконичен.

Подумав, что я иронизирую, ученик Бертена пожал плечами и даже не потрудился ответить.

Тогда, прикинувшись простачком, я незаметно подтолкнул его к картине Писсарро "Вспаханное поле".

При виде этого поразительного пейзажа добряк подумал, что стекла его очков запотели. Тщательно протерев их, он снова оседлал ими нос.

- Помилуй бог! - воскликнул он. - Да что же это такое?

- Как видите... Белый иней на глубоко вспаханных бороздах.

- Борозды? Иней?.. Но ведь это же поскребки с палитры, брошенные на грязный холст. Тут ничего не разберешь, где начало, где конец, где верх, где низ, где перед, где зад.

- Пожалуй... но зато есть впечатление.

- Ну и странное же впечатление! О!.. А это что?

- "Фруктовый сад" г-на Сислея. Обращаю ваше внимание на деревцо справа: оно веселое, но впечатление...

- Да отвяжитесь вы от меня с вашим впечатлением... Это полотно ни то ни се, оно не только не закончено, но даже не начато

Дальнейший осмотр продолжается в том же духе. Остановившись перед "Бульваром Капюсин" Моне, Жозеф Венсен принялся злорадно хихикать.

- Ха! Ха! Ну, не блестящая ли штука!.. Вот где впечатление, или я ни черта не смыслю... Но не откажите в любезности объяснить мне, что означают эти бесчисленные длинные и черные мазки в нижней части картины, уж не лизал ли кто ее языком?

- Да это же гуляющие, - ответил я.

- По-вашему, я тоже так выгляжу, когда гуляю по бульвару Капюсин?.. Гром и молния! Вы что в конце концов, смеетесь надо мной?

- Уверяю вас, господин Венсен...

- Такие пятна получаются, когда картины пишут тем же способом, каким красят под мрамор водоемы: пиф, паф, бац, шлеп! Куда мазок лег, там пусть и остается!.. Неслыханно, чудовищно! Меня, пожалуй, хватит удар!

На Жозефа Венсена эта живопись подействовала так, что он и в самом деле спятил и тут же стал импрессионистом. Подойдя к морскому пейзажу Моне, озаглавленному "Впечатление. Восход солнца", он восклицает: "А вот оно, вот оно, узнаю любимчика папаши Венсена. Впечатление! Так я и знал. Раз я поддался впечатлению, - подумал я, - значит, в ней должно быть заложено какое-то впечатление... А какая свобода, какая мягкость исполнения. Рисунок обоев в первоначальной стадии обработки более закончен, чем эта марина". При виде же сезанновской "Новой Олимпии" несчастный теряет последние проблески разума.

Ум папаши Венсена, воспитанного на классическом искусстве, атакованный сразу с нескольких сторон, окончательно помутился. Остановившись перед сторожем, охраняющим все эти сокровища, и приняв его за портрет, пейзажист пустился в весьма резкую критику.

- В достаточной ли мере он уродлив? - с беспокойством осведомился Венсен и пожал плечами. - Спереди у него два глаза!.. И нос!.. Даже рот!.. Импрессионистам такие мелочи ни к чему. Из всех излишеств, какие позволил себе в этом портрете художник, Моне написал бы двадцать таких сторожей!

- А ну-ка проходите, не задерживайтесь! - приказал "портрет".

- Слышите! Он даже говорит! Подумать только, сколько же времени потратил тот осел, что так тщательно выписал его!

И чтобы придать надлежащую серьезность своей эстетической теории, папаша Венсен исполнил на глазах ошеломленного сторожа воинственный танец дикаря, зловеще выкрикивая сдавленным голосом: "У-ууу! Я ходячее впечатление, я карающий шпатель. Я "Бульвар Капюсин", я "Дом повешенного", я "Новая Олимпия". У-у-у-у!"

За все свои усилия Сезанн был вознагражден так, как ни один из его товарищей. Впервые парижская публика получила возможность познакомиться с его работами, ему оказали, бесспорно, самый ободряющий прием! Однако, глядя на Сезанна, не скажешь, чтобы такой прием и оскорбительные насмешки, которым подверглись его картины, особенно огорчили его.

Правда, он попал в число тех редких экспонентов, которым посчастливилось продать картину.

В один прекрасный день на выставку художников - с легкой руки фельетониста Луи Леруа их в насмешку называют "импрессионистами"7 - пришел человек лет пятидесяти; у него благородная осанка и лучистые глаза. Он смотрит на "Дом повешенного" и в легком замешательстве качает головой. Полотно это ему явно не по душе, оно ему претит. Обращаясь к сыну, с которым пришел сюда, он пытается обосновать свое суждение. И вот, по мере того как он говорит об этом полотне, детально разбирает его, оно пробуждает в нем интерес. Постепенно выявляются его композиция, цвет, сила его выразительности. "Нет, мы ничего решительно не понимаем! - внезапно восклицает незнакомец. - Какие-то важные особенности заложены в полотнах этого художника. Он непременно должен быть представлен в моей галерее". И граф Арман Дориа, крупный коллекционер, двадцать лет назад отстаивавший Коро, спешит купить "Дом повешенного".

Кто мог бы ответить на нападки, предметом которых стали "импрессионисты", - это Золя. Но ни живопись, ни художники - а ведь некогда он ломал копья за них - больше не занимают его. Если Золя проходит по выставочным залам на бульваре Капюсин, то с единственной целью сделать заметки, которые в один прекрасный день послужат ему материалом для романа, где героем будет Сезанн, с единственной целью понаблюдать, как реагирует на выставку толпа смеющихся глупцов, и сделать наброски с натуры:

"Пускали в ход локти, ржали... У каждой картины был свой особый успех, люди издали перекликались, звали друг друга поглазеть на что-то потешное, непрерывно передавали друг другу остроты... От духоты, становившейся все нестерпимее, лица, которым широко разинутые рты придавали выражение ослиной тупости, багровели; невежды несли всякий вздор и, пересыпая нелепые рассуждения злыми, идиотскими шутками, какие всегда вызывает у безмозглого обывателя все новое и оригинальное, творили суд над живописью"8.

У Золя в голове одни лишь его "Ругон-Маккары", вышло уже четыре тома (последний по счету "Завоевание Плассана" на днях выходит из печати), а они совершенно не продаются.

Найдет ли нужным Золя завести разговор с Сезанном о его полотнах? Вряд ли. Отныне все, что касается сезанновских работ, Золя осмотрительно обходит молчанием. Несмотря на такое глубокое расхождение, Сезанн и Золя остаются верны своей старой дружбе. Их дружба! В том же году в своих "Новых сказках Нинон" Золя отдает ей дань, воскрешая впамяти былые годы, проведенные в Эксе. И все-таки жизнь мало-помалу разводит их, как она уже развела их с Байлем - в самом деле, что же сталось с Батистеном Байлем? Сезанн сейчас встречается только с художниками, а Золя только с литераторами. На четвергах у писателя Сезанн появляется редко. Редко еще потому, что мадам Золя, видимо, не очень симпатизирует ему, бедному незадачливому художнику, чей костюм не блещет элегантностью, а речь изысканностью. И еще меньше, конечно, эта бывшая цветочница с площади Клиши жалует Гортензию. Дурные знакомства!

Сезанн, наконец, твердо решив сразу же после закрытия выставки отправиться в Экс, обещал Писсарро на прощание побывать у него в Понтуазе. Поль, надо думать, принимает хулу далеко не так спокойно, как старается показать. Ему, видимо, тяжело общаться с кем бы то ни было, даже с самым близким человеком; в один из последних дней мая он, ни с кем не повидавшись, покидает Париж.


1 Настурция.
2 Суждение, переданное О'Скварром в "Курьер де Франс" от 6 апреля 1877 года.
3 Мнение некоего Гишара. выраженное в письме к матери Берты Моризо.
4 Парижская богадельня для престарелых женщин и больница для душевнобольных. (Прим. перев.)
5 Мнение Гюисманса, выраженное в его книге "Современное искусство".
6 "Delirium tremens" - "белая горячка" (латин.)
7 Применительно к новой живописи, если не "импрессионизм", то, во всяком случае, термин "впечатление" употребляется уже давно. "Поистине прискорбно, - писал Теофиль Готье о Добиньи, - что этот пейзажист... до такой степени удовлетворяется впечатлением и пренебрегает деталями". В подобном же духе в 1868 году высказался об этом художнике и Одилон Редон: "Художник одного мгновения, одного впечатления". Кто-то даже назвал Добиньи "главой школы впечатления". С другой стороны, и Кастаньяри в 1863 году писал Йонкинду, что у этого художника "все зиждется на впечатлении". Между прочим, Мане, не задумываясь, пользуется термином "впечатление" в приложении к собственным своим работам. (Цитата из книги Джона Ревалда "История импрессионизма".)
8 "Творчество".

Следующая глава.


Поль Сезанн. Картина Буфет.

Натюрморт с кувшином и фруктами.

Гора Сент-Виктуар (Поль Сезанн, 1900 г.)




 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Поль Сезанн. Сайт художника.